?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

разделила текст на части. :)  быть может так, хоть кто-то дойдет до победного конца :)
итак...
4.

На завтра была планерка. О планерках вообще можно писать много и со вкусом. Просто по тому, что они парадоксально аномальны с точки зрения нормального человека. Ну, представьте себе картину, где один чернорабочий ругается с другим, по тому, что хочет сделать работы побольше. «Я прокопаю сегодня триста метров», – яростно кричит он. Его успокаивают: «Да хватит и ста!» «Нет, мне не хватит, мне мало. Мне нужно, просто необходимо, прокопать триста, или даже четыреста метров!» Приблизительно так выглядят наши споры в переводе на человеческий язык. Казалось бы радуйтесь, если работы мало, но нет, мы нервничаем, выпрашиваем, цепляемся за каждую сточку… Как это назвать? Трудоголики? Или просто люди влюбленные в свою работу… Не знаю, решать вам.

На планерке бурно обсуждалось… Этими словами можно начинать рассказ о каждой планерке. Бурно. Всегда только так, и никак иначе. Иногда просто «жесткач». Люди все творческие, эмоциональные. Общаться тихо и рассудительно не умеют. Аргументировать чаще всего тоже. В качестве аргумента зачастую выступают голос и личный авторитет. Кто кого авторитетом задавит, тот и победил. Порой мне кажется, что все эти дружеские перепалки необходимы как врачебное средство. Ведь специфика нашей работы такова, что девяносто процентов времени общаемся мы с компьютером и с самим собой.

 

Как часто сижу я дома с обращенным внутрь себя взглядом, несправедливо раздражаясь на всех, кто мешает мне жить в мире моих теней, ковыряться в чужих душах. А затем, когда «нетленка» написана, создана, вырвана из себя, страдаю от опустошенности  и равнодушия рожденных в груди. Чувствуя себя самоубийцей, которому никак не дают шагнуть из окна. Но вот снова тема, которая «задела»… и снова взгляд в себя, клочки исписанной бумаги, раздражительность. Всегда только так, через страдание. Никогда не чувствуя себя спокойной и счастливой. Потому, что та, спокойная и счастливая, ни напишет, ни строчки.

А все эти бурные общения на планерке дают нам возможность выплеснуть, то, что сжигает изнутри.

Итак, на планерке бурно обсуждался вопрос, как должна выглядеть наша газета, чтобы ее расхватывали как горячие пирожки. Причем большинство воспринимало этот вопрос крайне серьезно и говорило о необходимых изменениях с горячностью и преданностью необыкновенной. Меня тогда поразила реакция Тимура Музипова, человека серьезного и весьма трезвого. Он относился к подобным разговорам, спокойно и снисходительно, как относятся к детям – «чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось». Просто он, в отличие от меня работал уже не первый год и, прекрасно знал, что время от времени на планерках что-то такое обсуждают, и знал, что в потайной комнате редакционных взаимоотношений (подвале Синей бороды), уже заморены голодом несколько разных,  быть может, прекрасных идей. Я лишь много дней спустя начала догадываться о существовании подобного тайного склепа, а когда догадалась, поняла, что там хватит места еще для многих и многих жен Синей бороды. Но тогда, я с радостью подхватила обсуждаемую тему, цитировала чуть ли не наизусть недавно зачитанные до дыр учебники по психологии… В общем это был припадок красноречия. «Да, ты права», – кивали мне. «Так и надо сделать», – лелеем, текло мне в уши. А потом все оставалось на своих местах.

Много холодного анализа понадобилось мне, чтобы понять – очень просто разрушить то, что уже есть. Газета издается не первый год, у нее есть свои читатели, свое лицо, и лицо это читателям нравится. Так зачем кардинально что-то менять? Просто для того, чтобы по старинной русской привычке все разрушить до основания, а потом строить неизвестно что на этих обломках?

5.

Наверное, именно тогда я почувствовала себя частью газеты. Я старалась умерить свою желчность и вспыльчивость и немало сил потратила на то, чтобы стать трезвой и рассудительной. Перечитывала Булгакова – «…на журналисте лежит великая ответственность, одной строчкой, он может испортить человеку репутацию, и даже, жизнь».

Примером терпимости и такта для меня всегда был Анатолий Максимович. Терпеливый и  дотошный, он, кажется, просто не способен на скоропалительные решения. Не потому, что он не эмоционален. Нет, просто он профессионал. С моей точки зрения,  у него не бывает плохих, средних или «никаких» статей. Всегда здорово. Он талантливо, вкладывает в любое событие мелкие особенности, словечки, изюминки, как заботливый отец вкладывает в стандартный покупной калейдоскоп своего сына блестящие бусинки, стеклышки, камушки. Раз! И мир уже преобразился, расцветился, засверкал всеми красками радуги.

 А еще он патологически справедлив, его выбор в спорах никогда не зависит от личных симпатий. Только от соображений справедливости. И так же патологически упрям. Если он считает, что он прав, то доказать обратное просто невозможно.

Но не это его отличительная особенность. Главное в «Максимыче»  – любовь ко всему живому. Все эти малоизученные кустики-цветочки, редкие птички-тараканчики вызывают у него неподдельное искреннее восхищение. Такой же ласковый трепет слышим мы всегда в голосе Дроздова, когда смотрим «В мире животных», но никогда не думала, что такие люди существуют реально. Чуть больше веры, и он, пожалуй, подобно святому Власию, или Иерониму, мог бы лечить животных прикосновением. Не знаю, испытывает ли Анатолий Максимович такую же любовь к представителям Homo Sapiens. Может быть, и нет, ведь они не такие редкие.

Лично мне увлечение Анатолия Максимовича очень близко. Только в отличие от него,  собирающего фотографии и описания растений, насекомых, птиц и Бог знает чего еще, я маниакально собираю человеческие портреты, эмоции, души…

6.

Мне не раз задавался вопрос «А тяжело ли это, писать?», или говорили, «Ну что это за работа, сиди и пиши!»

В ответ на это всегда появляется необъяснимое раздражение – а ты сядь, и напиши. Напиши, так, чтобы прочитали, и чтобы хоть два человека сказали: «Вот читал… не согласен… но пишешь здорово». Впрочем согласен, или не согласен, не важно. Главное, что задумались.

А что касается легкости… Бывает очень легко, когда пишешь о таких, как  Алла Ленгвенс, или реставратор-Васечка (почему-то именно так он мне и запомнился – Васечка). О людях с душой чистой как у ребенка, и прозрачной, как весенняя сосулька. После работы над статьями о таких людях, в душе остается возвышенное чувство покоя и радости.

Но бывают и другие. Три года назад был какой-то праздник угличского Детского дома. И на него приехали самые первые выпускники. Две истории поразили меня. Одна, о встретившихся на барже мальчике и девочке, что от страха, крепко держались за руки. Ей – четыре, ему, по-моему, семь. Они так и прошли свою длинную красивую жизнь, держа друг друга за руки…

А вторая… Питер, зима, ночь, мороз. Зарево. И  крошечная девочка, которая греет руки об этот огонь. Горят последние продуктовые склады Петербурга.

Я не знаю, сколько правды в этих рассказах, опыт показывает, что чаще всего семейные легенды далеки от действительности, или значительно приукрашены. Но я слушаю и плачу. Меня всегда поражает этот феномен. В этот момент, сливаются  во мне как бы сразу два человека. Въедливый глаз, ищет особенности, одинокий злой ум складывает слова. А отдельно от него эти вот бабьи слезы, которые, сглатывая, проталкиваешь в горло. И весь мой цинизм бессилен перед этой растерянной девочкой.

И страх. Проклятое воображение! Мгновенная мощь воссоздания яркой реальной картины, пожалуй, даже ярче иной реальности. С запахами, мимикой, суетой жестов, безнадежностью людских криков и старческих хрипов, и маленькая девочка, весело греющаяся у того уродливого костра. Нет! Это я, пятилетняя, тяну руки к спасительному огню. И из ночи в ночь тащит меня этот сон, в зимний блокадный Питер. Боже, Боже! Как страшно жить.

7.     

Мне нравится, как пишет  Эрвольдер  – в порыве чистого вдохновенья, кажется, что  за считанные минуты. Восторгает и сама манера общаться, он напирает на собеседника, агрессивно возражает по любому поводу, смотрит в глаза, трогает за плечо, требуя, вникнуть в суть вопроса и немедленно согласится с ним. Поначалу, что бы он ни говорил или писал, мне казалось – он ругается. Очень трудно не поддаться его энергии, и не повышать голос, я, влекомая его эмоциональностью, через пять минут начинаю реагировать как зеркало. И если посмотреть со стороны, то, наверное, выглядит забавно – стоят два одухотворенно орущих человека. Поясняю для незнающих – мы беседуем. Более того, наши беседы чаще всего конструктивны, потому, что в каждой нашей беседе, пусть не сразу, но рождается истина.

Буквально вчера, мне «жаловался» на него один читатель: «Я совсем его не понимаю, и во многом не согласен…» И опять появляется раздражение: «Да и не соглашайтесь, кто вас просит? Он как-нибудь это переживет. А двадцать других согласятся… Вы УЖЕ прочитали, чего же еще? Цель журналиста – донести факт, а согласитесь вы с ним или нет…»

А потом, отхожу в сторону, и ругаю себя. Ну, что завелась? Зачем доказывала? Что это профессиональная этика? Нет, скорее уж, профессиональное единство.

Profile

anaeill
anaeill

Latest Month

Январь 2016
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Links

Метки

Разработано LiveJournal.com